 |
|
Среди своих врагов и друзей я не могу припомнить ни одного, который был бы рассержен настолько, чтобы со мной рассориться. Точнее было бы сказать, “разочарование друзей”...
Джозеф Конрад (Joseph Conrad)
«Традиционное предисловие»
В действительности это было скорее предвидение, облеченное в образы липучки для мух и сообщества обезьян; но всякий раз подобные предсказания удаются т..
Роберт Музиль (Robert Musil)
«Прижизненное наследие»
— А вот и Чентри, — объявила она. По берегу шла — вернее, гордо несла себя — высокая статная женщина. Поприветствовав Памелу и Пуаро легким кивком и улыбкой, она уселась неподалеку...
Агата Кристи
«Родосский треугольник»
Другие книги автора:
Из книги Джона Клеллона Холмса «The Name Of The Game» («Название Игры»)
«Побитость», «выбитость из колеи» (beatness) для Гинзберга, Керуака и многих других означала своего рода «взгляд на общество с самого его дна», находящегося вне общественного понимания добра и зла, общепринятых моральных ценностей, которые в те дни (1948 г.) человеческих волнений, брожения умов, чувственности, поэзии, цензуры и наркотиков убого уподобляли тому, что теперь (1981 г.) предлагается как обыденный взгляд на окружающий мир, стандарт восприятия..., когда книги Генри Миллера и Д.Лоурэнса («Любовник Леди Чаттерлей») были запрещены и считались непристойными... Ты не мог просто так, в кайф, курить марихуану без того, чтобы тебя не считали наркоманом, человеком больным и бесполезным, занозой в теле общества... Эти условия вызвали убежденное понимание Иллюзорной природы классификаций и терминологий официальных институтов власти. Акцент был поставлен на материализме (вещизме) и благополучной карьере. У большинства американцев после Второй Мировой Войны была настоящая страсть к нормальному образу жизни, но мы чувствовали, что это лишь убогая личина, напяленная неизвестно кем и скрывающая собственное бессилие.
Образ «разбитого» поистрепался и был ассимилирован массовой культурой, став не более чем эффектной позой протеста против невинных общественных обычаев. Быть «разбитым» стало означать только прикид для тусовки: для парней реквизит состоял из темных очков, кожаных сандалий, джинсов, беретов и черных свитеров с высоким воротом; широкие брюки, сандалии, просторные блузы, прямые распущенные волосы — для дам. «Beat» стал играть социальную роль благодаря тем самым типам, чей образ «жизни» сами «разбитые» яростно отвергали. Само слово «битник» было придумано бульварным фельетонистом из Фриско по имени Херб Каен (Herb Caen) в середине 50-х. Он просто скрестил два слова: английское «beat» и русское «спутник». Таким образом появилось подопытное определение для бородатых завсегдатаев богемных кафе Северного Пляжа (North Beach), которое было немедленно подхвачено остальными газетами как карикатурный образ любого, кто каким-либо образом отождествлял себя с «выбитостью/разбитостью» («beatness») и «разбитым складом ума / разбитыми ценностями» — «beat attitude». Сами же «битники» значительно преуспели в еще большем затуманивании в средствах массовой информации того, что в идее «разбитости» было не достаточно определенно — это нащупывается интуитивно, только индивидуальным чутьем...
Джек Керуак
Отрывок из статьи «Происхождение разбитого поколения»,
опубликованной в журнале «Playboy» в 1959 г.
...Как и для моего деда, моя настоящая Америка заключалась в ощущении дикой самоуверенной индивидуальности. Но к концу Второй Мировой Войны, с гибелью стольких клевых парней (думаю, где-то с полдюжины только в моем собственном окружении) это чувство стало исчезать... Однако чуть позже совершенно неожиданно оно всплыло вновь снова — появились хипстеры, фланирующие по улицам, потрясая благопристойных граждан, которые с сокрушенным видом качали головой и вопили вслед: «Эй, ты, псих!!!»
Впервые я увидел хипстеров, слоняющихся вокруг Таймс-Сквер, в 1944 году, и, честно говоря, в особый восторг они меня тогда не привели. Один из них, Ханке из Чикаго, подошел ко мне и сказал: «Чувак, я разбитый...» («Man, I`m beat...») Я моментально понял, что этот человек имел в виду. К тому времени я еще не врубался в боп, который тогда был представлен Чарли «Птицей» Паркером, Диззи Гиллеспи и Бэгзом Джексоном; последним из великих свинговых музыкантов считали Дона Баэза, который вскоре свалил в Испанию; но позже я въехал... Незадолго до этого я откопал все свои старые джазовые пластинки в «Минтон Плейхаусе», там были Лестер Янг, Бен Уэбстер, Джон Гай, Чарли Кристиан... и др. Ну, а когда я услышал Птицу и Диза в клубе «Три Двойки», то понял, что они были серьезными музыкантами, игравшими с бестолково пьяным новым саундом, и наплевал на то, о чем думал я сам или мой приятель Сеймур... На самом деле, когда я, потягивая пиво, подпирал стойку спиной, а Диззи, неожиданно подваливший к бармену за стаканчиком (надо думать — воды), встал прямо напротив и, растопырив руки, потянулся за ним прямо над моей башкой, а потом, пританцовывая, ушел, то у меня появилось ощущение, будто он знал — в один прекрасный день я воспою его... и, благодаря стечению некоторых дурацких обстоятельств, опишу одно из его выступлений. О Чарли Паркере в Гарлеме говорили как о величайшем, со времен Чу Берри и Луи Армстронга, музыканте.
Так или иначе, хипстеры, чьей музыкой был боп, выглядели как бандиты; но они говорили между собой о тех же вещах, которые интересовали и меня: длинные зарисовки личного опыта и видения, исповеди на всю ночь, полные страстей, запрещенных и подавляемых Войной; суматоха и шумные сумасбродства, брожение молодого духа (так похожего на древний человеческий дух)... И когда Ханке, с лучистым светом, брызнувшим из его полных отчаяния глаз, появился среди нас и просто сказал: «Чувак, я разбит...» — то прозвучало словечко, заимствованное, вероятно, из лексикона каких-нибудь карнавалов (на Среднем Западе) или из наркоманских кафешек... Это был новый язык, настоящий жаргон черных; слово, лаконично выражавшее массу вещей (я разбит, я выпал, я офигел и т.д.) и оно быстро прилипало к тебе, также как и «завис» («hung up»).
Некоторые из хипстеров были буйно помешанные, долго и с надрывом гнавшие бессвязную пургу. Это было чертовски здорово. Концерты происходили каждую ночь; настоящая симфония бопа... К 1948 году все стало принимать четкие очертания. В этот буйный год наша группа будет таскаться по улицам, орать «Привет!» и даже останавливаться и разговаривать с любым, кто бросит на нас дружелюбный взгляд... А симпатию к себе хипстеры чуяли за километр... Именно в этом году я встретил Монтгомери Клифта, небритого, в грязной потрепанной куртке. Сутулясь, он брел с компанией вниз по Мэдисон- Авеню... и Чарли Паркера в черном свитере с высоким воротом. С ним был Бэбс Гонсалес и обалденная красотка...
Большая часть недоразумений, связанных с хипстерами и «разбитым поколением», возникала из-за того, что всегда существовало два различных стиля хипстеризма, два типа: «cool» (спокойные, безразличные) — бородатые молчуны, погруженные в свои проблемы, с видом язвительного глубокомыслия на лице, сидящие в битницком кабаке, со взглядом, устремленным в едва пригубленный стакан... Их речь тиха и недружелюбна... Их одетые во все черное, подруги, как правило, ничего не говорят... И «hot» — эмоциональные, взрывные, сумасшедшие, общительные (всегда наивные и открытые) сумасбродные чудаки с горящими глазами, которые бегут из бара в бар, из притона в притон... в поисках знакомых, нетерпеливые, подбивающие «сделать это» («Do It») безразличных битников, которые стараются не замечать этих наглухо съехавших типов. Большинство писателей «Разбитого Поколения» принадлежит к «взрывной школе». Конечно, наутро надо хорошенько подогреваться пивом, дабы к вечеру засверкать всеми искрящимися гранями других напитков... В большинстве своем соотношение «hot» и «cool» — пятьдесят на пятьдесят. Скажем, такой необузданный хипстер, как я, в конце концов полностью остывает в глубокой буддийской медитации; но когда я иду на джазовую тусовку, я еще чувствую в себе заводные, истошные крики музыкантов: «Дуй, детка, дуй!» («Blow, baby, blow!») — хотя сейчас я уже слишком стар для этого.
В 1948 году «взрывные» хипстеры мчались на машинах (как это описано в «On the Road») в поисках дикого, кипящего джаза; такого как у Уилли Диксона, Счастливчика Томпсона, биг бэнда Чабби Джексона; тогда как «спокойные» внимали, полностью погружаясь в себя, «правильным», но очень клевым группам Ленни Тристано и Майлза Дэвиса... Тогда все выглядело точно также, за исключением того, что это «Все» превратилось по своим масштабам в национальное поколение, к которому и был прилеплен ярлык «BEAT». Все хипстеры этот ярлык ненавидели. Слово «beat» изначально относилось к человеку неимущему, смертельно уставшему, выброшенному за борт жизни; и, как правило, означало печального бродягу, бомжа, засыпающего в подземке. Сейчас это слово приобрело официальный статус и применяется по отношению к людям, которым даже в голову не приходит ночевать в подземке, но которые общаются между собой на новом языке, при помощи новых жестов и отличаются совершенно другими (еще одними другими) нравами. «Разбитое Поколение» просто стало лозунгом и ширмой для революции нравов в Америке.
Я написал «На Дороге» за три недели изумительного мая 1951 года, когда жил в районе Челси, Лоуэр-Уэст-Сайд, в Манхэттене, на высоте сто футов... Здесь я превратил образ «Разбитого Поколения» в слова и таскался с ним на все университетские пьянки и дикие сборища..., загружая юные, неокрепшие мозги. Окончательно охреневшие в этой грязной дыре, а потому — чересчур восприимчивые... «Да-а-а, это клевые парни, говорили они, — но куда же запропастились в самом деле, Дин Мориарти и Карло Маркс? (Нил Кэссиди и Аллен Гинзберг) — Я думаю, они не появятся в таких тусовках. Они слишком своеобразны, слишком таинственны и странны, слишком подпольны...
Рукопись «На Дороге» была спущена со ста футовых небес на землю... И сразу же сыграла в ящик стола, разочаровав моего менеджера. В тоже время мой издатель, очень интеллигентный человек, сказал мне: «Джек, это почти как у Достоевского... Но кто в этой стране будет сейчас читать такую книгу...» — Ну, я и плюнул на все... За последние пять лет я был всем и никем: бродягой, шахтером, моряком, нищим, журналистом, псевдо-индейцем в Мехико, но я продолжал писать... Моим кумиром был Гете, я верил в силу искусства и мечтал о том, что когда-нибудь напишу третью часть Фауста, что я и сделал в «Докторе Саксе». В 1955 году появилась статья «Джаз Разбитого Поколения» (отрывок из «On the Road»), так что слово «Разбитый» стало распространяться еще быстрее. Оно размножалось так, как размножаются кошки..., с той же скоростью и очень похоже по исполнению. Всюду появились странные, прихипованные мужики (от выражения «hip like cats»; на слэнге слово «cat» означало «мужик», «чувак»), ребятишки из колледжей, толком не знающие за что зацепиться, но в непонятных прикидах, в разговорах между собой вставляющие те же словечки и выражения, которые я слышал когда-то на Таймс-Сквер.
1957 год. Наконец, был опубликован «На Дороге». Всех как будто прорвало в один миг, многих свело вместе и вскоре каждый начал трепаться о «Разбитом Поколении»... Где бы ни появлялся, я давал интервью направо и налево, постоянно отвечая на вопрос: «Что я имел ввиду, придумав такую штуковину?!» Люди стали называться битниками, разбитыми, джазменами, бопниками, постельниками и, в конце концов, провозгласили меня автором всей этой мотни...
Слово «beat» вызвало к жизни, как вы уже поняли, невиданный миф, вернее, соединение всех мифов вместе взятых, успешно простимулировавшее множество последующих событий 60-х годов. Пресса раздула этот миф в таких масштабах, что породила целую волну графомании критическо-историческо-философско-филологического полета. Мнение писателей и поэтов, которых окрестили «beat generation», пропускалось мимо ушей.
Незадолго до своей смерти в 1969 году Керуак выдал нижеследующую тираду: «Теперь я лучше обойду всех, скажу каждому или позволю убедить себя в том, что я, “Великий Белый Отец” и “интеллектуальный предтеча”, расплодивший море помешанных радикалов, пацифистов, выпавших, хиппи и даже Разбитых, сделал себе на этом какие-то бабки и сварганил “современный” образ Джека Керуака. Да ну их к дьяволу!»
Выступая на семинаре в честь 25-летия выхода в свет «On the Road» в университете штата Колорадо, Уильям Берроуз сказал: «Разбитое движение было всеохватывающей литературной, культурной и социологической манифестацией, большей, чем вся политика... Разбитое движение было очень большим рассказом. Однажды начавшись, оно пережило момент своей личной, внутренней жизни, а умерев, оказало огромное влияние на внешний мир. В результате, интеллектуальные консерваторы в Америке увидели в лице битников серьезную угрозу своему положению еще до того, как “разбитые” писатели сами осознали это... Угроза эта, как они говорили, была для Америки более серьезной, чем коммунисты... Отчуждение, нетерпеливость, разочарованность уже были, они только ждали того момента, когда Керуак укажет НА ДОРОГУ...» (Сolorado Seminar; 1982)
Источник: http://spintongues.msk.ru/BeatState.html
Тем временем:
... Он сидел на каменном диване и сытыми глазами
разглядывал "Искусство на дом" в виде картинки "Буря", прикрепленной
кнопками к стене. Миссис Гопкинс. Вялым голосом жаловалась на кухонный чад
из соседней квартиры. Блохастый терьер человеконенавистнически покосился на
Гопкинса и презрительно обнажил клыки.
Тут не было ни бедности, ни войны, ни любви; но и к такому бесплодному
стволу можно привить эти основы полной жизни.
Джон Гопкинс попытался вклеить изюминку разговора в пресное тесто
существования.
- В конторе ставят новый лифт, - сказал он, отбрасывая личное
местоимение, - а шеф начал отпускать бакенбарды.
- Да что ты говоришь! - отозвалась миссис Гопкинс.
- Мистер Уиплз пришел нынче в новом весеннем костюме. Мне очень даже
нравится. Такой серый, в... - Он замолчал, вдруг почувствовав, что ему
захотелось курить. - Я, пожалуй, пройдусь до угла, куплю себе сигару за пять
центов, - заключил он.
Джон Гопкинс взял шляпу и направился к выходу по затхлым коридорам и
лестницам доходного дома.
Вечерний воздух был мягок, на улице звонко распевали дети, беззаботно
прыгая в такт непонятным словам напева. Их родители сидели на порогах и
крылечках, покуривая и болтая на досуге. Как это ни странно, пожарные
лестницы давали приют влюбленным парочкам, которые раздували начинающийся
пожар, вместо того чтобы потушить его в самом начале.
Табачную лавочку на углу, куда направлялся Джон Гопкинс, содержал некий
торговец по фамилии Фрешмейер; который не ждал от жизни ничего хорошего и
всю землю рассматривал как бесплодную пустыню. Гопкинс, не знакомый с
хозяином, вошел и добродушно спросил пучок "шпината, не дороже трамвайного
билета". Этот неуместный намек только усугубил пессимизм Фрешмейера; однако
он предложил покупателю товар, довольно близко отвечавший требованию.
Гопкинс откусил кончик сигары и закурил ее от газового рожка. Сунув руку в
карман, чтобы заплатить за покупку, он не нашел там ни цента.
- Послушайте, дружище, - откровенно объяснил он...
О.Генри (О. Henry)
«рассказы из сборника «Голос большого города»»
ресурс http://www.keruak.ru/
